Неточные совпадения
Выгибая грудь, он прижимал к ней кулак, выпрямлялся, возводя глаза
в сизый дым над его головою, и молчал, точно
вслушиваясь в шорох приглушенных
голосов,
в тяжелые вздохи и кашель.
«Хитрая бестия», — думал он, искоса поглядывая на Варвару,
вслушиваясь в задыхающийся
голос уставшего проповедника, а тот, ловя пальцами воздух, встряхивая расколотой головою, говорил...
Чтоб не думать, он пошел к Варавке, спросил, не нужно ли помочь ему? Оказалось — нужно. Часа два он сидел за столом, снимая копию с проекта договора Варавки с городской управой о постройке нового театра, писал и чутко
вслушивался в тишину. Но все вокруг каменно молчало. Ни
голосов, ни шороха шагов.
Из открытого окна флигеля доносился спокойный
голос Елизаветы Львовны; недавно она начала заниматься историей литературы с учениками школы, человек восемь ходили к ней на дом. Чтоб не думать, Самгин заставил себя
вслушиваться в слова Спивак.
Получив желаемое, я ушел к себе, и только сел за стол писать, как вдруг слышу
голос отца Аввакума, который, чистейшим русским языком, кричит: «Нет ли здесь воды, нет ли здесь воды?» Сначала я не обратил внимания на этот крик, но, вспомнив, что, кроме меня и натуралиста,
в городе русских никого не было, я стал
вслушиваться внимательнее.
Я не умел поберечь сна бедной моей матери, тронул ее рукой и сказал: «Ах, какое солнышко! как хорошо пахнет!» Мать вскочила,
в испуге сначала, и потом обрадовалась,
вслушавшись в мой крепкий
голос и взглянув на мое посвежевшее лицо.
Пастор боялся, что ребенок также
вслушается в этот
голос и заплачет. Пастор этого очень боялся и, чтобы отвлечь детское внимание от материнских стонов, говорил...
Он не противился и, отпустив ее, вздохнул полною грудью. Он слышал, как она оправляет свои волосы. Его сердце билось сильно, но ровно и приятно; он чувствовал, как горячая кровь разносит по всем телу какую-то новую сосредоточенную силу. Когда через минуту она сказала ему обычным тоном: «Ну, теперь вернемся к гостям», он с удивлением
вслушивался в этот милый
голос,
в котором звучали совершенно новые ноты.
Только волостной старшина, утвердив живот на коленях и заботливо поддерживая его руками, сидел, наклонив голову, и, казалось, один
вслушивался в однообразное журчание
голосов, да старичок, воткнутый
в кресло, торчал
в нем неподвижно, как флюгер
в безветренный день.
Мать внимательно
вслушивалась в бессвязную быструю речь, стараясь подавить свою тревогу, рассеять унылое ожидание. А девочка, должно быть, была рада тому, что ее слушали, и, захлебываясь словами, все с большим оживлением болтала, понижая
голос...
Иногда, оставшись один
в гостиной, когда Любочка играет какую-нибудь старинную музыку, я невольно оставляю книгу, и, вглядываясь
в растворенную дверь балкона
в кудрявые висячие ветви высоких берез, на которых уже заходит вечерняя тень, и
в чистое небо, на котором, как смотришь пристально, вдруг показывается как будто пыльное желтоватое пятнышко и снова исчезает; и,
вслушиваясь в звуки музыки из залы, скрипа ворот, бабьих
голосов и возвращающегося стада на деревне, я вдруг живо вспоминаю и Наталью Савишну, и maman, и Карла Иваныча, и мне на минуту становится грустно.
Но мы уже входили. Услышав еще из кухни
голоса, я остановил на одну секунду доктора и
вслушался в последнюю фразу князя. Затем раздался отвратительный хохот его и отчаянное восклицание Наташи: «О боже мой!»
В эту минуту я отворил дверь и бросился на князя.
Разве я не
вслушивалась в каждый звук его
голоса?
Но только вдруг
вслушиваюсь, и слышу, что из-за этой циновочной двери льется песня… томная-претомная, сердечнейшая, и поет ее
голос, точно колокол малиновый, так за душу и щипет, так и берет
в полон.
Поставив стул боком к столу, — чтобы спинка стула не мешала горбу, — он спокойно пьет чай, стакан за стаканом, но вдруг настораживается, оглядывая дымную комнату,
вслушиваясь в несвязный шум
голосов, вскакивает и быстро исчезает.
— Позвольте! — сразу прекратив шум, воскликнул дядя Марк и долго, мягко говорил что-то утешительное, примиряющее. Кожемякин, не
вслушиваясь в его слова, чувствовал себя обиженным, грустно поддавался звукам его
голоса и думал...
«Зря, пожалуй, затеял я всё это!» — безнадёжно подумал Матвей, поглядывая на её скучно вытянувшееся лицо и глаза, окружённые тенями. Перелистывая страницы, он говорил,
вслушиваясь в свой однотонный
голос...
Но откуда-то из середины зала, от стола, где сидели Посулов и регент, растекался негромкий, ясный, всё побеждающий
голос,
в его сторону повёртывались шеи, хмурились лица, напряжённо
вслушиваясь, люди останавливали друг друга безмолвными жестами, а некоторые негромко просили...
Перешёл улицу наискось, воротился назад и, снова поравнявшись с домом, вытянулся, стараясь заглянуть внутрь комнат. Мешали цветы, стоявшие на подоконниках, сквозь них видно было только сутулую спину Рогачева да встрёпанную голову Галатской. Постояв несколько минут,
вслушиваясь в озабоченный гул
голосов, он вдруг быстро пошёл домой, решительно говоря себе...
Илья вдыхал сладкий запах духов, разливавшийся
в воздухе вокруг этой женщины, смотрел на неё сбоку и
вслушивался в её
голос. Говорила она удивительно спокойно и ровно,
в её
голосе было что-то усыпляющее, и казалось, что слова её тоже имеют запах, приятный и густой…
— Кто это? — удивлённо спросил Илья,
вслушиваясь в дрожащий от волнения
голос товарища.
Узнав, по опыту, как выгодно иногда подслушивать, он тихонько подошел к плетню, который отделял его от разговаривающих, и хотя с трудом, но
вслушался в следующие слова, произнесенные
голосом, не вовсе ему не знакомым...
Убедительно-ласковый
голос Ухтищева однотонно звучал
в ушах Фомы, и хотя он не
вслушивался в слова речи, но чувствовал, что они какие-то клейкие, пристают к нему и он невольно запоминает их.
Фома
вслушался в песню и пошел к ней на пристань. Там он увидал, что крючники, вытянувшись
в две линии, выкатывают на веревках из трюма парохода огромные бочки. Грязные,
в красных рубахах с расстегнутыми воротами,
в рукавицах на руках, обнаженных по локоть, они стояли над трюмом и шутя, весело, дружно,
в такт песне, дергали веревки. А из трюма выносился высокий, смеющийся
голос невидимого запевалы...
Она говорила быстро, большая часть ее слов исчезала
в свисте и шипении; выделялись лишь те слова, которые она выкрикивала визгливым, раздраженным
голосом. Концы платка торчали на голове у нее, как маленькие рожки, и тряслись от движения ее челюсти, Фома при виде ее взволнованной и смешной фигуры опустился на диван. Ежов стоял и, потирая лоб, с напряжением
вслушивался в ее речь…
Струны под ее пальцами дрожали, плакали, Фоме казалось, что звуки их и тихий
голос женщины ласково и нежно щекочут его сердце… Но, твердый
в своем решении, он
вслушивался в ее слова и, не понимая их содержания, думал...
— Вот и к обедне ударили, — сказал Игнат,
вслушиваясь в гул меди… — Ты колокола по
голосу знаешь?
Парень смотрел на нее, чувствуя себя обезоруженным ее ласковыми словами и печальной улыбкой. То холодное и жесткое, что он имел
в груди против нее, — таяло
в нем от теплого блеска ее глаз. Женщина казалась ему теперь маленькой, беззащитной, как дитя. Она говорила что-то ласковым
голосом, точно упрашивала, и все улыбалась; но он не
вслушивался в ее слова.
В бане слышались невнятные
голоса, и Вадим, припав под окном
в густую траву, начал прилежно
вслушиваться: его сердце, закаленное противу всех земных несчастий,
в эту минуту сильно забилось, как орел
в железной клетке при виде кровавой пищи…
Кто не хочет
вслушиваться в эти слова, кого мысль о смерти и
в этом печальном положении не льстит, а пугает, тому надо стараться заглушить эти воющие
голоса чем-нибудь еще более их безобразным. Это прекрасно понимает простой человек: он спускает тогда на волю всю свою звериную простоту, начинает глупить, издеваться над собою, над людьми, над чувством. Не особенно нежный и без того, он становится зол сугубо.
Узнай повернее, нынче ж, если можно, теперь, нет ли для нее какой опасности; вглядись хорошенько
в лицо ее, не заметишь ли на нем следа болезни, тени уныния;
вслушайся в ее речи,
в ее
голос… не утай от меня ничего.
Я не могу сказать, отчего они пели: перержавевшие ли петли были тому виною или сам механик, делавший их, скрыл
в них какой-нибудь секрет, — но замечательно то, что каждая дверь имела свой особенный
голос: дверь, ведущая
в спальню, пела самым тоненьким дискантом; дверь
в столовую хрипела басом; но та, которая была
в сенях, издавала какой-то странный дребезжащий и вместе стонущий звук, так что,
вслушиваясь в него, очень ясно наконец слышалось: «батюшки, я зябну!» Я знаю, что многим очень не нравится этот звук; но я его очень люблю, и если мне случится иногда здесь услышать скрып дверей, тогда мне вдруг так и запахнет деревнею, низенькой комнаткой, озаренной свечкой
в старинном подсвечнике, ужином, уже стоящим на столе, майскою темною ночью, глядящею из сада, сквозь растворенное окно, на стол, уставленный приборами, соловьем, обдающим сад, дом и дальнюю реку своими раскатами, страхом и шорохом ветвей… и Боже, какая длинная навевается мне тогда вереница воспоминаний!
Как завороженная,
вслушивалась я
в голос воды,
в котором то сливаясь воедино, то перебивая друг друга, звучали ропот и клич, смех и скорбное рыдание…
Тут
голоса притихли. Я приложил ухо к перегородке и с трудом
вслушался в несколько отрывистых фраз. Казалось, тот же охриплый бас говорил вполголоса...
Никита снова поднял
голос, чтоб заглушить, не слышать этот влажный шёпот, но всё-таки
вслушивался в него.
Когда санки останавливаются, Наденька окидывает взглядом гору, по которой мы только что катили, потом долго всматривается
в мое лицо,
вслушивается в мой
голос, равнодушный и бесстрастный, и вся, вся, даже муфта и башлык ее, вся ее фигурка выражают крайнее недоумение. И на лице у нее написано...
Иногда
вслушивался он пристально
в голоса Дюмоновых песней и разом переводил на свой бедный, но послушный ему инструмент.
Старательно и добросовестно
вслушиваясь, весьма плохо слышал он
голоса окружающего мира и с радостью понимал только одно: конец приближается, смерть идет большими и звонкими шагами, весь золотистый лес осени звенит ее призывными
голосами. Радовался же Сашка Жегулев потому, что имел свой план, некую блаженную мечту, скудную, как сама безнадежность, радостную, как сон:
в тот день, когда не останется сомнений
в близости смерти и у самого уха прозвучит ее зов — пойти
в город и проститься со своими.
Я долго
вслушивался в «плачу» Марфутки.
Голос у нее был хороший, хотя и надсаженный. Но
в словах и
в самом мотиве «плачи» было столько безысходной тоски, глухой жалобы и нежной печали!..
Христя отвечала совсем иначе:
в голосе ее звучала тревога, но речь ее шла с полным самообладанием и уверенностию, которые делали всякое ее слово отчетливым, несмотря на то, что она произносила их гораздо тише. Начав
вслушиваться, я хорошо разобрал, что она уверяла своего собеседника, будто не имеет ни на кого ни
в чем никакой претензии; что она довольна всеми и сама собой, потому что поступила так, как ей должно было поступить.
— Что же, небось весело было
в путь отправляться? — спросил я,
вслушиваясь в окрепший
голос рассказчика, вглядываясь
в его оживившиеся
в этом месте рассказа черты.
— Я тогда к нему иду, — начала она через минуту, переводя дух. — Иной раз он просто своими словами меня заговаривает, другой раз берет свою книгу, самую большую, и читает надо мной. Он все грозное, суровое такое читает! Я не знаю, что, и понимаю не всякое слово; но меня берет страх, и когда я
вслушиваюсь в его
голос, то словно это не он говорит, а кто-то другой, недобрый, кого ничем не умягчишь, ничем не замолишь, и тяжело-тяжело станет на сердце, горит оно… Тяжелей, чем когда начиналась тоска!
Сколько я ни вглядывался
в выражение его лица, сколько ни
вслушивался в звук его
голоса, я не мог не убедиться, что он нисколько не притворялся, а был глубоко возмущен и огорчен, что ему не позволили итти стрелять
в черкесов и находиться под их выстрелами; он был так огорчен, как бывает огорчен ребенок, которого только что несправедливо высекли…
Луна передвинулась, и
в комнате стало темнее, когда о. Игнатий поднял голову и зашептал, вкладывая
в голос всю силу долго сдерживаемой и долго не сознаваемой любви и
вслушиваясь в свои слова так, как будто слушал не он, а Вера.
Часто по целым часам я как будто уж и не мог от нее оторваться; я заучил каждый жест, каждое движение ее,
вслушался в каждую вибрацию густого, серебристого, но несколько заглушенного
голоса и — странное дело! — из всех наблюдений своих вынес, вместе с робким и сладким впечатлением, какое-то непостижимое любопытство.
Княжна слушала ее, не понимая ее слов, но изредка взглядывая на нее и
вслушиваясь в звуки ее
голоса.